5 историй о памятных вещах, переживших войну

Содержание

Война и судьбы. 1939-1945 – Неписанные истории. Семейные воспоминания о Второй Мировой

5 историй о памятных вещах, переживших войну

“Объявили о создании полиции. Одним из первых полицейских стал кавалер ордена Ленина, недавний бригадир тракторной бригады (в те времена изрядная должность!). Он пошел к немцам, заявил, что в районе оставлено партизанский отряд, показал тайные тайники с продовольствием, оружием и боеприпасами “

Два года назад, был проведен масштабный проект “1939-1945. Неписаная история”, в котором публиковали рассказы и воспоминания о наших родных, переживших Вторую мировую войну. СМИ, которые присоединились к проекту, получили десятки историй. Они кардинально отличаются от официальной версии.

Не все они героические, не все отличаются точностью исторических обстоятельств. Но все – искренние. В этой статье мы предлагаем дайджест некоторых из них.

Тарас Антипович, журнал “Современность” – о деде, Ивана Тимофеевича Дениска

Однажды ночью заснули, обессиленные, в перелеске. Дед проснулся от звука мотоциклов. Вскочил, видит: на опушке с белым флагом стоит их командир – капитан-эстонец, а лесок весь окружили немецкие автоматчики на мотоциклах.

Сопротивление не имело никакого смысла. Спасибо капитану-эстонцу, не поднял своих ребят на бессмысленную стрельбу против моторизованной армады автоматчиков.

В кармане у деда был ком сахара. И кружка с водой была его единственным блюдам несколько дней в лагере для военнопленных.

Дмитрий Ткаченко, Днепропетровск – об отце, Михаила Ткаченко

Приход немцев остался в памяти удручающим чувством отчаяния. В отличие от нас, молодых, пожилые люди достаточно спокойно (если не сказать благосклонно) отнеслись к приходу врага. Им в сознательном возрасте пришлось пережить коллективизацию и голодомор – кажется, Советская власть достаточно залила им за шкуру сала.

В отличие от нас, молодых, пожилые люди достаточно спокойно (если не сказать благосклонно) отнеслись к приходу врага. 

Немцы отходили, сдерживая нас небольшими арьергардами. Наш командир, младший лейтенант, поднимается в атаку, кричит, грозится пистолетом (собственными ушами слышал, как старшие дяди говорили, что надо бы его пристрелить). Бойцы неохотно поднимаются, бегут, падают, ползут. Вновь бегут. Особенно ужасно кричат ​​раненые в живот.

Мы выбросили щиток от пулемета, потому что его издали видно, немцы накрывают минометами. Веревка метров 15 привязали к пулемету, постреляли – меняем позицию – переползаем, а затем за веревку тянем пулемет. Осень, дожди, у немцев пулеметные ленты металлические, у нас – брезентовые, намокают, постоянно заедают в замке.

Сергей Лащенко – о Владимире Плотницкого, Житомир

Подъехали к реке Каменка, мои спутники вытащили из багажника автомат и большую противотанковую мину. Далее шли пешком, даже немного заблудились, прежде чем добрались до колеи.

 Железную тогда охраняли мадьяры, мы изучили график патрулирования и в нужный момент установили мину. Долго ждали, наконец, где-то в 3-й ночи, услышали шум поезда.

 Как билось мое сердце! Вдруг землю тряхнуло, раздался сильный взрыв, и совсем рядом просвистели осколки …

Если бы вы только знали, как заедают комары в пойме Припяти! А зимой все страдали от холода … Влага землянка – это комфортно, что могло быть. Для большинства же было лесное костер, или без него … А как горько было видеть сожжены карателями деревни! Запомнилось село Мухоеды – мы туда зашли, когда дотлевали головешки …

Впоследствии мы узнали, что с гитлеровцами воюют не только красные партизаны, но и украинские повстанцы. Командиры об этом никогда не вспоминали, но ребята между собой шепотом говорили. Кстати, я партизанил в украинской вышиванке.

Как-то летом 1943 года подходит ко мне побратим и говорит: «Ты слышал, что во Чоповичи украинская армия разгромила немецкую сотню? Почти всех положили! Только никому не говори … »
Так, преимущественно благодаря разведчикам, мы узнавали о рейдах УПА. Впоследствии некоторые из наших перешли к украинским повстанцам, они были родными.

Олесь Кульчинский, переводчик – о бабушке, Марии Ивановне Безвершенко

Марию забрали на войну с первого дня как профессионального фармацевта – распоряжаться лекарствами. Прикрепили к одному из батальонов. Только она по вызову переступила порог военного комиссариата, как ей сообщили: собраться за несколько часов, взять самое необходимое – и на фронт.

Первая реакция женщины – слезы, просьбы отпустить. Невозмутимый и усталый военком ответил на это всего несколькими словами: “Выбирай. Или ты идешь на войну и сможешь выжить, или я тебя на месте расстреляю”. Конечно, бабушка выбрала фронт.

Или ты идешь на войну и сможешь выжить, или я тебя на месте расстреляю”. 

Пожалуй, самое ужасное, из пережитого бабушкой во время войны –  “Харьковский котел” в 1942 году, тогда наши войска попытались освободить столицу Слобожанщины, но из-за бездарного командования были окружены и потеряли как минимум 200 тыс. человек.

Владимир Корсун, заместитель председателя Черкасского областного отделения Украинского фонда культуры – о детских воспоминаниях о войне и оккупации

После вступления немцев на всех колодцах появились фанерные таблички на двух языках: “Trinkwasser – Питьевая вода”. Сельсовет стала называться управой. Крестьянам было предложено выбрать старосту.

Выбрали дядю с Куриловки, которого я раньше не знал. Толстый и неповоротливый, он вызвал у нас, мальчишек, пренебрежение, но на самом деле никому никакого зла он не причинил, хотя свои десять лет за это староство и отсидел. Но это было потом.

Объявили о создании полиции. Одним из первых полицейских стал кавалер ордена Ленина, недавний бригадир тракторной бригады (в те времена изрядная должность!).

Он пошел к немцам, заявил, что в районе оставлено партизанский отряд, показал тайные тайники с продовольствием, оружием и боеприпасами. Все партизаны были арестованы и повешены на площади в Валках. Среди них председатель сельсовета, а также наши учителя Требухов, Обризан, Абрамов.

Айше Юнусова, журналист – о деде, Мидате Юнусове

Два дня спустя, после ухода советских войск, 11 сентября, появились немцы.  Шел дождь. Высоченные солдаты в черных касках и дождевиках проезжали на таких мотоциклах с трубками, на груди у них почему-то висели пластины из метала. Сестра и я наблюдали за немцами из окна.

Немцы сразу схватила 13 местных мужиков, включая председателя колхоза, секретаря, бригадиров, и на окраине села их расстреляли. Таким образом мы оказались в оккупации.

В день когда немцы захватили Севастополь, через нашу деревню проходили  колонны наших военнопленных. Если кто-то падал или не мог больше идти, расстреливали в упор. 

Больше всего не любили моряков – с ними долго не церемонились. После прохождения первой колонны с пленными вдоль села – мы насчитали 18 трупов. Всех их мы после захоронили в общей могиле.

Поутру все кто жил в нашей деревни –  в основном, стариков, женщин и детей (мужчины все были на фронте) – отвезли  на ближайшую железнодорожный вокзал, и совместно с другими людьми затолкнули в вагоны для скота, с решетками вместо окон, и далее повезли не сообщив куда и зачем. Через 22 дня, нас наконец вывели из вагонов  в  Узбекистане. До нас дошла новость, что в тот самый день, 18 мая 1944 года, из Крыма были депортированы все крымские татары, якобы за сотрудничество с немцами.

Из нашего села (а оно было полностью татарская) в 41-м году ушли воевать с фашистами 125 человек, а вернулись живыми только 27. Погибли на фронте и два моих старших брата. У советской власти был свой подсчет …

Тарас Шамайда, корреспондент – о деде, Николае Васильевиче Кутько

Николая призвали в армию в мае 1941, а в июне его застала война. Служил тогда в учебной части авиаполка вблизи Коломыи. Водителей отступления массы техники не хватало, и Николая взяли помощником шофера грузовика.

“Мы поехали за танками на Киев, – вспоминает дед, – авиация наша была в Каменце, ее всю уничтожили в первые дни войны, а потом и нас начали бомбить.” Мессершмитты “появляются внезапно, стреляют по машинам … Дороги дымят, все завалено, массу убитых везут на подводах … “.

Отступая на восток, в Житомире сожгли бензобазу, чтобы не досталась немцам.

“Наш автобатальйон – до 80 машин – отстал и догонял в этом беспорядке свою часть – с горючим и патронами, но без еды. Чтобы не заметила немецкая авиация, ехали только по ночам, за включеные фары – расстрел.

Весной 1945 года Михаэль, охранник из госпиталя, вдруг пригласил Николая домой.

“Приехали, жена его принесла нам закуску. И он говорит мне: У меня дочь 18-летняя и больше никого нет. Давай я тебя оформлю как своего зятя.

Думал, что как родственника красноармейца, советская власть его не тронет. Немцы боялись очень за свои семьи, и в самом деле наши в Германии всякое творили, я это потом видел собственными глазами.

Олег КОЦАРЕВ, поэт, прозаик, журналист, аспирант (Харьков) – о прадеде, Алексее Крамаренко

Из всех крупных украинских городов жизнь в Харькове была чуть ли не самой тяжелой. Нацисты сознательно ограничивали доступ горожан к продовольствию, ввели чрезвычайно жестокие репрессии.

Впрочем, для антуража, и здесь нужно было организовать местное украинское самоуправления. И, как рассказывает историк Анатолий Скоробогатов, немцы после консультаций с преподавателями Технологического института – где, возможно, была их резидентура – назначили бургомистром Алексея Крамаренко.

В августе 1942 года Алексея Крамаренко арестовало гестапо. По одной версии, за какие-то продовольственные махинации. По другой, он слишком активно помогал освобождать узников концлагеря на Холодной горе – в том числе партизан и евреев.

Кроме того, приятельница их семьи Иванцова передавала от советской разведки предложение о сотрудничестве, а Крамаренко отказался, и за это информацию о нем красные могли “слить” своим нацистским коллегами. А может, наоборот, он действительно сотрудничал с советской разведкой или сопротивлением. Словом, как сказали в гестапо моей бабушки Валерии, “вашего отца орестовали до конца войны”.

Кто-то говорил, что немцы его расстреляли, кто-то – что вывезли в Польшу во время отступления. А еще один знакомый нашей семьи якобы видел Алексея Крамаренко после войны в Лондоне, где он жил под другим именем. Хотя, может, это просто романтические легенды …

Сергей Таран, политолог – о бабушке, Таран (Швачко) Мария Игнатьевну

Однажды в доме немцы организовали пекарню. Конечно, бабушке немного из того доставалось. Домой завозили муку и, главное, дрова, что в то время на селе считалось большой ценностью. Этим дровам очень позавидовала соседка Дунька, которая, пошла в управу и сказала, что бабушка – жена комиссара, а “всех комиссаров вы вешаете”.

Семьи комиссаров немцы действительно казнили, и на следующее утро в дом пришли гестаповцы (“в черной форме”) и по-бюрократическом спокойно сообщили, что поскольку она – жена комиссара, то и ее, и ее детей завтра повесят.

Уговоры не имели никакого смысла, и бабушка хорошо помнит, что очень хотела чтобы ее повесили первую, чтобы не видеть как вешают детей. И их бы точно повесили. Если бабушки Мани не пришло в голову показать гестаповцам довоенную фотографию, на которой, петлиц видно, что ее муж никакой не комиссар, а “лишь” офицер Красной Армии. Казнь отменили.

Загрузка…

Посетите и поделитесь Вашими мыслями на форуме

Подпишитесь на обновление через Е-Майл:
и Вы будете получать самые актуальные статьи
в момент их публикации.

(1 в среднем: 5,00 из 5)
 Loading …

Источник: http://pokolenie-x.com/?p=8696

5 историй о памятных вещах, переживших войну

5 историй о памятных вещах, переживших войну

В 1942 году Подгоренский район Воронежской области, где жили все мои родственники, находился в оккупации.

Причем среди «новых хозяев» были не только немцы — тут и там слышалась венгерская и итальянская речь…
Однажды в дом прапрабабушки Евдокии Филипповны Мудраковой постучали. Открыла — на пороге солдат, итальянец.

Не хотел он воевать — просил спрятать. И бабушка, уже уставшая от ужаса, царившего вокруг, согласилась. Отправила несчастного в погреб. На свой риск.

Кормила чем могла — на руках была двухлетняя внучка (моя бабушка), уже ставшая сиротой, — жили впроголодь, но выжили.

Когда незнакомец уходил, в благодарность он подарил своей спасительнице серебряный кулончик со Святой Марией. И еще оставил личные письма.

Среди которых была вот эта открытка, которую (на фото) держит в руках моя трехлетняя дочка. На ней на чужом языке написан адрес полевой почты и имя того парня — Nazzareno Zammataro.

Я долго пыталась найти через фейсбук его родственников, чтобы сказать: «Он не был фашистом!». Правда, увы, пока никто так и не откликнулся… Но я продолжаю ждать, потому что уверена — это очень важно.

Мария, 31 год, Минск

Во время войны мои бабушка и дедушка были на принудительных работах в Германии. Жизнь была очень тяжелой, но в каждую свободную минутку моя бабушка шила.

В перерывах между работой, пока шел захват Дюссельдорфа и она пряталась в бомбоубежище, бабушка вышивала скатерть. Нужно было постоянно что-то делать, чтобы не думать о худшем и не сойти с ума. Мне нравится думать, что меня назвали в честь бабушки.

Это была очень волевая и сильная женщина. От нее мне передался главный творческий ген — ген шитья.

Бабушки не стало, когда ей было 74. Сейчас скатерть бережно хранится у нас дома. Этой вещи уже более 72 лет. Иногда мы достаем ее, чтобы рассмотреть или показать кому-то из родственников или друзей. Она словно хранит в себе прикосновения, боль и радость тех, кто ей пользовался.

9 мая: в колонне Бессмертного полка

В этот день в больших и маленьких городах по главным улицам снова пройдет Бессмертный полк. Потому что внуки помнят о подвиге своих дедов.

Полина, 25 лет, Москва

В 1939 году моего прадедушку по маминой линии, офицера Красной Армии, репрессировали за женитьбу на дворянке. Жену с дочерью выслали из Москвы в деревню в Беларуси. Прабабушке Полине было тогда 35 лет, бабушке — годик.

Семья говорит, что она была женщиной с крутым характером. Во время войны она вместе с ребенком ушла в партизаны и воевала. Всю войну с ней были котелок и кружка. Уже после победы товарищи прадеда вернули ее с дочерью в Москву, пристроили на работу уборщицей.

Там ей выделили комнату и взяли дочку на учебу.

Котелок и кружка все это время оставались с ней. После войны прабабушка пекла в них куличи. До моего рождения ни прабабушка, ни бабушка не дожили. Историю про котелок и кружку рассказала мне мама. Сейчас они хранятся в нашей квартире в Москве, уже четвертое поколение каждую Пасху так же печет куличи.

Ксения, 32 года, Глазов

Мой дедушка, Михаил Кузьмич, ушел воевать, едва ему исполнилось 18 лет. С войсками фронта освобождал Белоруссию, Литву, Латвию. В конце войны фашисты порой отступали еще до подхода наших войск.

В эти нейтральные зоны забрасывали наши разведгруппы. Однажды такая разведгруппа, в составе которой был дед, вошла в небольшую литовскую деревню.

Разведчики сложили оружие в пирамиду, оставили одного солдата охранять и пошли по домам, надеясь найти что-то съестное.

Дед вошел в один дом и увидел… свадьбу! Литовцы тут же усадили его за стол. Но он заметил, что на выходе из комнаты встали два мужчины. Он понял — его не выпустят. Судорожно стал думать, что делать. В кармане галифе оказалась ложка.

Дед встал, выставил ложку в кармане, имитируя пистолет и пошел на дверь. Один из литовских националистов, увидев «оружие», отошел от двери, второй упорно стоял.

Дед вышел в дверь, дерзко глядя в глаза стоящему, и — бегом к своим!

Через несколько лет после войны они с бабушкой и дочкой поехали в Казахстан, осваивать целину — с одним чемоданом, да так там и остались. Дедушка Миша умер в 2009 году. Ложка та, к сожалению, не сохранилась, но у деда была любимая статуэтка Василия Теркина, и папа забрал ее домой. Смотрим на нее и с любовью вспоминаем деда.

Юлия, 34 года, Берлин

Моему мужу можно выдать диплом хранителя воспоминаний. Больше всего я люблю историю ложки для сахара. Гертруде, бабушка мужа, получила ее в приданое в начале 1930-х.

Изящная безделица из серебра: узорчатую рукоятку венчает ветряная мельница, а на самой ложке изображена веселая сценка в корчме. Гертруде доставала ложку для сахара по воскресеньям, клала на поднос рядом с сахарницей и кофейником.

Улыбалась гостям и поправляла банты своим девочкам. Потом была война. И ложка была забыта: зачем она, если сахара нет?

В мае 45-го не было не только сахара, а вообще ничего, только две пары голодных детских глаз. Гертруде собрала девочек и пошла через две улицы, где, как ей сказали, русские разбили лагерь. На той улице действительно было много русских солдат. И никто не понимал, чего же хочет от них Гертруде, пока не появился офицер, посмотрел на девочек, распорядился, и женщине вручили… мешок сахара.

Она не помнила, как доволокла мешок до дома, зато ее дочери всю жизнь будут рассказывать, как следующие недели они ели почти только сахар, а серебряная ложка работала с утра до вечера, добавляя его во все что можно: в воду, горстку муки, а иногда что-то и побольше, на что можно было выменять этот неожиданный и счастливый сахар.

Источник: https://lisa.ru/psichologia/realnye-istorii/66702-5-istorij-o-pamjatnyh-veshhah-perezhivshih-vojnu-ot-nashih-chitatelej/

Пять историй о войне

5 историй о памятных вещах, переживших войну

С начала войны — 22 июня 1941 года — прошло 75 лет. Тех, кто воевал, осталось уже очень мало. Но даже те, кому в 1941-м было совсем немного лет, помнят этот день.

Для кого-то он оказался страшным, кто-то в силу возраста испугаться не успел, а кто-то, опомнившись от шока, сразу пошел записываться в добровольцы.

Своими воспоминаниями люди, пережившие войну, поделились с «Известиями». 

Георгий Данелия, режиссер (22 июня 1941 года ему было почти 11 лет):

«Наша задача была — поймать Гитлера»

— Я хорошо помню этот день. Мы на лето поехали с мамой в Тбилиси и с моей теткой, братьями и сестрами жили в деревне Дигоми. Сейчас это уже район Тбилиси, а тогда — дикая деревня, по ночам шакалы выли. 

И вот 22-го приехала мама, и все стали говорить, что началась война. Но мы, дети, так обрадовались! Потому что до этого мы смотрели хронику «Если завтра война».

И мы знали, что или завтра, или послезавтра мы победим. И наша задача была — поймать Гитлера. Кто-то пустил слух, что Гитлер в Тбилиси скрывается.

И все ходили и смотрели — а может быть, это Гитлер? Так я помню начало войны. Как что-то радостное.

Вы себе не представляете, какие тогда были ощущения. Сейчас ведь все уверены, что мы сильная страна и мы всех победим? А тогда это было в сто крат больше. Нам это еще в школе внушили. Ну и у взрослых было такое же убеждение.

Да, мы были маленькими, но и в этом возрасте уже знали, кто такой Гитлер. Сразу появились карикатуры — такой ма-а-а-ленький Гитлер. Совсем маленький-премаленький. И у него малюсенькая обезьянка Геббельс, его рисовали как мартышку. А про Гитлера мы знали, что у него усы и челка.

Поначалу никакого страха не было. А потом оказалось, что мы не можем в Москву вернуться, что отец на фронте. Потом над Тбилиси стали самолеты летать, раненые появились. Я два года отучился в Тбилиси, а в 1943 году мы вернулись в Москву. Я проехал через всю разрушенную страну — толпы нищих, беспризорных.

В Москве тоже было нерадостно — затемнение. Вы можете представить, что на улицах не горело ни-че-го? Все окна зашторены. Если не зашторены — расстрел. Мы жили в Уланском переулке, и там были какие-то специальные фонари, которые светили только вниз. Машины не могли с фарами ездить. Полная тьма. И всё это сохранилось в памяти.

Мой отец тогда работал в «Метрострое», и он строил бункеры для главнокомандующего. И когда заканчивали строить, то оказывались в тылу у немцев — метростроевцы же были под землей, им не видно было, где они находятся. И они раза три возвращались через линию фронта. Отец мне тогда ничего не рассказывал. Это я уже потом узнал.

Оказывается, если бы немцы вошли в Москву, отец должен был взорвать всё метро. У него были полномочия. Но это он рассказывал даже не мне, а кому-то из друзей. А когда он умер, уже мне рассказали.

А моя тетка, Верико Анджапаридзе, приезжала в 1941 году в Москву и останавливалась у нас дома. Потом она рассказала, что ушла во МХАТ, а окна не зашторила. А свет горел. И когда отец вернулся домой, его забрали и должны были расстрелять. И если бы не Качалов, Тарханов, Станиславский, Немирович-Данченко, которых привела Верико, то его бы расстреляли. Они его вытащили.

Ирина Ракобольская, начштаба 46-го Гвардейского Таманского полка ночных бомбардировщиков, «ночная ведьма» (22 июня 1941 года ей был 21 год):

«Когда закончилась речь Молотова, я заплакала»

— 22 июня мы сидели дома у моей подружки Лены Талалаевой и готовились сдавать экзамен по теоретической физике. Это ведь было время сессии, конец третьего курса.

Вдруг позвонил один мой приятель и говорит: «Девушки, включите радио, сейчас будет говорить Молотов. Кажется, о войне с немцами».

Мы включили радио и услышали речь Молотова о том, что немцы напали на Советский Союз. Когда она закончилась, я заплакала. 

Вышел Ленкин отец (он был известный врач, профессор, доктор наук) и говорит: «Что?» Я отвечаю: «Вот, война началась». И мы поехали в университет на Моховую.

Там в большой аудитории собралась вся молодежь — комсомольцы, некомсомольцы, после заявления Молотова приехали все. На собрании мы приняли решение: признаем себя мобилизованными партией и правительством.

Мы же уже взрослыми были, поэтому родителей не спрашивали.

Мама в это время была в деревне с внуком, моим племянником, и ничего не знала. Поэтому мне не с кем было делиться. А через день у нас в университете открылась школа медсестер. Мы же не имели никакой военной специальности. А кому во время войны нужны физики, математики, историки? Никому. Нужно идти воевать.

Ощущения войны не было, оно появилось позже, когда над Москвой летали белые фонари, город был затемненным, а на площадях рисовали улицы и крыши, чтобы ввести противника в заблуждение. Но обстановка с каждым днем становилась всё более военизированной. 

Только прошла первая неделя, нас всех собрали и отправили в Рязанскую область. Колхозники были призваны на фронт, сено гнило и кто-то должен был его убирать. Приехали в Рязанскую область, а там — полчища комаров, началась малярия. Первым  заболел мой будущий муж Дима Линде, он тоже был студентом физфака, потом — друг Мишка. Я малярию подхватила позже, уже на фронте.

Владимир Этуш, актер (22 июня 1941 года ему было 19 лет):

«Я увидел немецкую машину с флагом»

— Как я узнал о начале войны? Я не узнал, я увидел. Мы с друзьями из Щукинского училища шли по улице и вдруг увидели немецкую машину — на ней флаг был немецкий. Она ехала на огромной скорости.

Какая у нас была реакция? Мы растерялись, не поняли, почему здесь оказался немецкий автомобиль, да еще мчится на такой скорости. Ну а потом выяснилось, что это ехал немецкий посол, чтобы вручить Молотову ноту об объявлении войны.

А когда я пришел домой, мама мне сказала, что началась война. 

Ну а потом уже всё закрутилось. Как дома всё это обсуждалось, я, к сожалению, уже не помню. Это было очень давно. Но мама сказала: «Вот, война началась». А потом уже объявляли в эфире.

Василий Лановой, актер (22 июня 1941 года ему было семь лет):

«Страшно не было. Было интересно — столько самолетов увидеть» 

— Я плохо помню те события. Мне было семь лет. Помню только, что мы с сестрами ехали на Украину, на нашу родину. Мама отправила нас на лето к бабушке с дедушкой. Поэтому о том, что началась война, я узнал на станции Абамеликово.

Мы ехали без родителей, нас везли кондукторши. Сошли мы 22 июня в пять утра на станции Абамеликово, это между Одессой и Винницей. А там уже летели самолеты бомбить Одессу. Так я и узнал, что это война. Страшно не было.

Было интересно — столько самолетов увидеть. 

А вернулись назад мы в 1944 году. Три года с нами не было матери. Она должна была приехать через две недели, но не приехала. Потому что осталась работать на химическом заводе. И чуть ли не на второй день там стали разливать противотанковый «коктейль Молотова».

А через пять дней, пока настраивали станок, 72 человека получили полное уничтожение нервной системы рук и ног. Страшно вредная жидкость была. Вот я и хоронил много лет спустя маму инвалидом I группы, а отца — инвалидом II группы.

Так что вот как всё это начиналось и как кончилось.

Все эти три года мы жили с дедушкой и бабушкой. Я и две сестры. Четыре, семь и 10 лет. Мне было семь. Три с половиной года так жили. Вот такие вот дела. 

Олег Табаков, актер и режиссер (22 июня 1941 года ему было почти шесть лет):

«Мне стало казаться, что за каждым кустом сидит немец»

— Мне было неполных шесть лет. И я был единственным ребенком в семье. Родители, тридцати с чем-то лет, поехали отдыхать к близлежащим к городу зеленым насаждениям. Всё было радостно, весело, солнце сияло.

А потом вдруг появился велосипедист с выпученными от ужаса глазами и сказал: «Что вы здесь делаете? Что вы здесь делаете? Война началась с немцами!» И после этого, как мне теперь вспоминается, солнце зашло за тучи и мне стало казаться, что за каждым кустом сидит немец.

Едва ли не первый раз в жизни я испытал страх. Буквальный страх за свою жизнь.

Отец ушел добровольцем на фронт, и начались сложности. Он был начальником санитарного поезда, был отрезан от основной группы, и были сложности с деньгами — аттестат к нам пришел спустя год с лишним после начала войны. Трудно было, голодно.

Источник: https://iz.ru/news/619003

Дети войны: истории тех, кто родился перед Великой Отечественной: Присылайте рассказы своих родственников — мы их опубликуем

5 историй о памятных вещах, переживших войну

1933 года рождения

Когда началась война, мне было восемь лет. Мы жили в Кирове. В том, что война будет, вообще мало кто сомневался, в том числе, и мы — восьмилетние дети.

В те годы велась активная работа по патриотическому воспитанию подрастающего поколения: нам устраивали псевдовоздушные тревоги, мы сдавали нормы ГТО, каждый мальчишка моего возраста понимал, что нужно готовить себя к защите родины, потому что есть враг, который может на нее напасть.

У меня были две сестры — они были старше меня на четыре и три года — и у них был такой же настрой. И все-таки объявление войны стало для нас неожиданностью: не думали мы, что она начнется летом, в июне, — все произошло раньше, чем мы предполагали. Но мы сказали себе: «Да, война.

Но теперь надо ждать героической победы», — именно такие мысли возникали в сознании, по крайней мере, людей моего возраста в то время.

Мы, конечно, и представить себе не могли те трудности, которые принесет война. Все были уверены в быстрой победе.

Помню первые месяцы: эвакуация, приезд новых людей, перестройка всей жизни, потом начался голод, холод — в тыловых условиях жилось непросто. Дети тогда быстро взрослели, мы знали: перенести все эти лишения — это наш долг перед родиной, и верили в победу.

Школьники на занятиях по военному делу, Москва, август 1942 года

ТАСС

Мы, дети, были очень хорошо информированы о ходе войны, о ходе боевых действий — о них мы узнавали из сводок новостей. Знали мы и о тяжелой обстановке под Сталинградом, а до этого — о московской битве.

Сводку Совинформбюро слушали все: могли плохо знать математику, физику, отставать в литературе, но сводка была частью нашей жизни. С обсуждения успехов наших войск начинался каждый учебный день, говорили мы об этом и на переменах.

Великая сила духа была не только у тех, кто воевал, кто был на фронте, кто был в тылу, но и у детей.

Когда началась эвакуация, половина школ была закрыта — там открылись госпитали. Учились мы в три смены, и каждый учащийся должен был посещать и помогать эвакуированным в госпитале. Вшколах создавались концертные бригады, которые выступали перед ранеными.

Помню, как мы, второклассники, приходили в госпитали и как раненые солдаты нас по-доброму встречали. Тогда был уже страшный голод, и к бойцам мы приходили полуголодными. Они это понимали и часто угощали нас сахаром, давали нам хлеб.

Такое запоминается на всю жизнь.

В детские игры во время войны мы не играли. Многим из нас приходилось работать на заводах и в селе на собственных земельных участках, свой даже небольшой урожай позволял выжить и не умереть с голода. Нужно было собирать металлолом, участвовать во встрече раненых, устраивались школьные военные парады.

Но когда с фронта привозили трофейную технику, каждый из нас стремился заполучить какой-нибудь поврежденный автомат — что-нибудь военное. Бывало, что все заканчивалось несчастным случаем, когда в руки детей попадали гранаты. Но все это были не игры, а что-то вроде самоподготовки.

Не случайно же в последние годы войны были колоссальные конкурсы в военные училища — каждый мальчишка мечтал стать летчиком, быть военным считалось очень большой честью.

У нас в школе был учитель — он воевал и вернулся с фронта инвалидом — так вот все ученики относились к нему совершенно по-особому, очень боялись получить по его предмету двойку — это считалось особым проступком, почти общественным.

Войну я встретил уже без отца. Но близких и знакомых нашей семьи на фронте погибло очень много. Я с детства был всегда очень наблюдательным. Выйду вечером, сяду на лавочку и смотрю на людей. И вот каждый вечер мимо нашего дома проходила молодая пара.

Удивительной красоты женщина и очень красивый мужчина. Я не знал, кто они были по профессии, где работали, я просто знал, что в определенное время они, такие счастливые и радостные, несущие свет, пройдут мимо.

Было уже начало 1942 года, я как обычно сидел перед домом и снова увидел эту женщину, но не узнал ее: убитая бедой, убитая горем, она постарела за считанные часы. И мы опять встретились глазами. А потом я узнал, что она получила извещение о гибели своего мужа.

Тогда я задумался: что это за горе, что это за беда так повлияли на нее — через всю жизнь эти воспоминания я пронес.

Помню, что в День победы в Кирове шел сильный дождь. Уже объявили, что мы победили, а на улице — ливень, прохладно. Когда к обеду небо очистилось, весь город высыпал на улицы.

Это было стихийное шествие, люди просто шли — такая неорганизованная демонстрация. У всех было чувство великой радости — его просто не передать.

Этот день мне запомнился на всю жизнь: дождь, потом солнце, праздник, весь город гуляет, радуется.

Александр Константинович Дрючков

1926 года рождения

Летом 1941-го мне было 15 лет. Наша семья жила в Башмаковском районе Пензенской области, в селе Кандиевка — именно там состоялось первое крестьянское восстание в 1861 году. Мой отец был призван на фронт в 1941 году, попал в знаменитую 354 дивизию — она освобождала деревню Крюково, под Москвой вместе с Панфиловской дивизией.

Я остался в семье за старшего, у меня еще две сестры младшие были — Антонина и Лида, да и матери нужно было помогать.

Коротали те дни по-всякому: помню был в трех километрах от нашего дома совхоз имени Тимирязева, и мы, мальчишки, ходили туда работать, продавали солому, заготавливали сено; что заставляли нас делать, то и делали. Непослушные мы были в то время.

С одноклассниками мы часто говорили о войне: слышали, что война — это нехорошее дело, но что это такое, поняли только через несколько лет.

В военное время трудно было — и холод, и голод, но деревня есть деревня все-таки. У нас и молоко было, и сало, и картошка. Конечно, мы все это для фронта готовили, но остатки у нас оставались. Тяжело было, конечно, тяжело. Но мы ведь советские люди — все перенесли.

Чтобы попасть на фронт, в 1943 году я приписал себе лишние полгода. Было страшно, но я хотел скорее пойти родину защищать. Пошел на радиокурсы в городе Куйбышев. Мне оставалось учиться несколько месяцев, когда к нам приехал делать набор капитан Тимохин из 354 дивизии. Он посмотрел списки и увидел в них мою фамилию.

Сижу я на занятиях, и вдруг меня вызывают в штаб, я, конечно, испугался. Пришел, а капитан у меня спрашивает: «Где отец?» Я говорю: «Отец на фронте», — «А где служит?» А это же было не положено говорить, да и я не знал, знал только его полевую почту. Тут мне Тимохин и говорит: «Хочешь к отцу поехать?» Я говорю: «С удовольствием».

Вот я и сдал досрочно все экзамены и совсем мальчишкой поехал на фронт — мне тогда еще и 17 не исполнилось.

Я, кстати, до сих пор оба своих дня рождения отмечаю — между ними полгода разницы.

Мама, когда узнала, сказала мне: «Что ты сделал?!» А я ей: «Все уже сделано». Перед тем, как уже на фронт ехать, появилась возможность немного дома побыть. Забежал домой… до сих пор не могу без слез об этом вспоминать. Забежал ведь всего на несколько часов, собрали мне котомку. Поверьте, это было очень тяжело.

Учащиеся ремесленного училища собирают мины, ноябрь 1941 года

ТАСС

К линии фронта нас везли на машине, потом несколько километров еще пешком шли. Отец тогда был старшиной. Капитан доложил ему: «Принимай пополнение!» Он зажег коптилку — мы ночью пришли — и говорит: «Ой, сынок…» Тяжело это очень вспоминать и сегодня. Наша встреча была неописуемой.

Меня назначили в разведку как радиста полка. В 18 лет я уже получил медаль «За отвагу», потом — орден Красной звезды, имею несколько благодарностей от товарища Сталина. Во время войны мы с отцом встречались пять раз. Когда война кончилась, первая мысль — узнать, жив ли он.

Он обо мне, конечно, больше беспокоился — все-таки отец. Да и он в основном в тыловых частях был, а я всегда на передовой. С войны мы вернулись оба. Я, как самый молодой, проводил своих до Германии, потом дивизию перевезли в Польшу.

Имею медали за освобождение Белоруссии и Польши.

Я был ранен, контужен, ходил в разведку, убивал немцев, брал «языков», под пулями лежал — совсем рядом со смертью. Рассказывать это до сих пор очень тяжело. Война вроде бы уже забывается, но не забываются эти эпизоды. Так что моя жизнь прошла и страшно, и интересно, и завидно, и опасно.

Лидия Константиновна Сташкевич

1934 года рождения

29 июня 1941 года мне исполнилось семь лет. Мы жили в Дзержинске рядом с Минском.Нас было семеро детей и одна мама. Наш отец был репрессирован и расстрелян до войны. Его реабилитировали только в 1959 году. Он был единственным в Дзержинске ветеринарным фельдшером, лечил скот. Я его не помню, мне было всего три годика, когда его забрали.

Однажды я встретила человека, который знал моего отца и спросила у него: «Расскажите, пожалуйста, какой он был?» А он и говорит: «Ну, человек он был хороший, ночью позови — приедет, скотину полечит и грошей [денег] не возьмет». Вот таким был батька. Мать осталась одна.

Семеро деточек: мне семь лет, Ване — пять, Томочке — три, это мои младшие. Братику Сашке было на четыре года больше, чем мне. Наши старшие девочки были комсомолками — несмотря на то что батьку репрессировали.

Помню, как мама выдрала несколько кирпичей из печи, положила в холщовую тряпочку два комсомольских билета, замуровала кирпичами и забелила.

На фронт ушли те, кто успел. Это же моментально все случилось: вот Брест бомбят, буквально пять дней, и они уже здесь были. Мой крестный отец, мамин родной брат, Павлуша сел на велосипед и помчался в Борисов, там его часть была. Так и погиб на фронте.

Помню, как они [немцы] понаехали. Мотоциклы! А я раньше этих мотоциклов и не видела никогда. У нас была тихая улица, а тут на мотоциклах — да такой шум, гам.

Сидим мы в хате, и вдруг мама говорит: «Гляньте, немец бегает». Они первое время брали у людей, что хотели. Нас семеро детей, а он бегает по нашему огороду — курей ловит, хватает за шею, раскручивает-раскручивает, и она уже задыхается, и уносит. Так мама как выскочила: «Сыночек ты мой, у меня ж семеро детей, что ж ты моих кур ловишь?» В общем, она ему не дала этих кур.

Прошло некоторое время — евреев еще не репрессировали, пришли маму хватать. Как теперь помню: она около печи пекла блины, а ее схватили и погнали прямо с младшим братиком на руках. И их загнали за колючую проволоку под открытым небом.

Придумали, что у нас дома — приемник, и мы слушаем Москву. Если бы не сосед, поволжский немец, то ее бы по этой статье постреляли. Они рядом с нами жили, и мама моя шила его деткам и жене. И вот они стали ходить, просить, доказывать, что мы ни в чем не виноваты.

Еле-еле переубедили.

Потом нашу Галю схватили. Сказали, что отошлют ее в концлагерь. Мама совершенно случайно узнала, что Галя сидит не в полиции — если бы в полиции, то ей бы уже хана, — а в полевой жандармерии. Там начальник очень золото любил.

Вот маме и сказали, если вы имеете хоть копейку золотую, идите рано утром, называйте фамилию и просите. Раздобыли где-то монетку. Мама прибежала, встала на колени, целует его сапоги и просит, называет фамилию, плачет. А когда денежку показала — он ее хвать и в карман.

И говорит: «Вэк, вэк, вэк». День, другой, на третий день рано утром прибегает Галя домой.

Немцев понаехало много — через дом немцы стояли. У нас был большой зал, отдельный, и они забрали этот зал и поставили там одного немца жить, с денщиком, прямо в нашем доме. Казарм не было, а жить же им где-то надо было. У этого немца было трое детей. Он глядел на нас и маме рассказывал про своих.

Сидел, бывало, на крыльце и горевал, вспоминал свою семью, говорил, что не хотел этой войны, что это все их руководство. Они нас не притесняли. Денщик его все время в комнате сидел.

А когда он выходил на улицу — у нас туалет аж в другом конце огорода был — мой брат Сашка, как обезьяна, перелезал к нему в комнату и хватал какие-то маленькие шоколадки, какие-то конфетки. Мама как узнала: «Сынок, милый, нас же расстреляют, что ж ты трогаешь?» Но он все равно не перестал лазить туда.

И вот однажды денщик пошел в туалет и вдруг кричит ему оттуда. Саша уже подумал, что он все понял, но оказалось, что его мундир зацепился за гвоздь, и он не мог никак отцепиться. Вот и позвал Сашу, чтобы тот ему помог.

Лидия Сташкевич (крайняя слева)

из личного архива Лидии Сташкевич

Оккупация. Сидим мы вечером на печи, из света — одна лампочка под потолком еле-еле светится. Нам сказали занавесить все так, чтобы нигде никакой щелки, ни лучика света не проникло. А у нас — детей много, одеял мало. Мама что могла, на эти окна понавесила, но все равно они обнаружили щелку.

Так вот сидим мы на печке, дров не было, холодно, и вдруг раздается целый ряд выстрелов — из-за того, что свет увидели. Окно разбито, и мимо нас только пули свистят. Слава богу, никого не зацепило. Мама скорее свет погасила — и на завтра уже закрывали это окошко и свет старались не включать.

Самое страшное, что я помню, когда прибежала моя старшая сестричка — она тогда была в десятом классе, — кричит, плачет и рассказывает мне, что ее подружку любимую, с которой они сидели за одной партой, вытащили с хаты и маму ее, и всех родных потащили убивать. Они евреи были.

Когда началось партизанское движение, немцы вешали наших партизан — молодых мальчиков — прямо в городском сквере. Я своими детскими глазами видела, как они бедненькие, босые, разутые висят, а на груди у них доски прибиты: «я партизан», «я бандит».

Помню, как мама прятала в погребе старших детей во время облавы. Немцы в Германию молодежь забирали, а партизаны к себе заманивали. Очень многие у нас помогали партизанам. Моя старшая сестра устроилась работать на вокзале и считала вагоны: какие куда идут, с каким вооружением. Мой родной дядька жил в деревне, так к нему партизаны приходили каждый вечер.

Я пошла в первый класс — в районных центрах школы были. Учили нас читать, писать. По программе читали рассказы о том, какие партизаны злостные, как они убивают людей. Еще помню, что в нашей школе сделали кинотеатр для немцев и мы радовались, когда у них кино было, — значит, в этот день мы учиться не будем.

Сколько себя помню, столько недоедали. Люди держали кабанчиков, держали кур, а мамочка держала корову и ходила в лес, чуть ли не за 2,5-3 километра за сеном, выкашивала, на себе носила, сушила. Но корова наша давала очень мало молока, не хватало даже нам, детям. Короче, было туго.

В 1944 году они [немцы] умотались — нас освободили 3 июля в один день с Минском. Все бабы кричали: «Наши идут, наши идут!» Столько радости, но все шепчутся — немцев еще боятся.

Источник: https://meduza.io/feature/2017/05/01/deti-voyny-istorii-teh-kto-rodilsya-pered-velikoy-otechestvennoy

Четыре истории о войне, которые можно потрогать руками

5 историй о памятных вещах, переживших войну

Мне стыдно признаться. Я редко читаю военные истории, которые каждый год заполоняют страницы газет и журналов в преддверии праздника Победы.

Да, я люблю смотреть на благородные лица на чёрно-белых фотоснимках. Да, я всё время задаюсь вопросом: “А я бы так смогла?” Но я всегда теряюсь в перечислениях частей, названиях фронтов, битв, званий.

Несмотря на прилежное изучение истории, я далека от всего это.

Я верю в то, что история – не на страницах учебников, а в забавных байках и вызывающих слёзы рассказах. В обычных вещах, которые хранят эти истории: в простой алюминиевой фляжке, фарфоровом чайном сервизе, письмах, сложенных треугольником

Это не те вещи, которые лежат в музеях под стеклом. Они хранятся у нас в домах: в буфетах, иногда в немного пыльных ящиках комода. Каждый предмет можно взять, повертеть в руках и не просто вспомнить, но и почувствовать историю кончиками пальцев.

Какие рассказы о войне по разные её стороны мы можем вспомнить, достав эти вещи?

Во время войны мои бабушка и дедушка были на принудительных работах в Германии. Все, кто там оказался, жили в бараках. Кто-то убирал, кто-то строил, делали все, что приказывали.

Ни о какой швейной машинке не шло и речи, но моя бабушка все равно шила. Вернее, вышивала. В перерывах между работой, пока шел захват Дюссельдорфа и она пряталась в бомбоубежище, бабушка вышивала скатерть.

Нужно было постоянно что-то делать, чтобы руки и голова были заняты, чтобы не думать о худшем и не сойти с ума.

Мне нравится думать, что меня назвали в честь бабушки. От нее мне передался главный творческий ген — ген шитья. В детстве, когда я летом жила у бабушки, звуки швейной машинки с ножным приводом были первым, что я слышала, когда просыпалась.

Бабушки не стало, когда ей было 74. Это была очень волевая и сильная женщина. Она пекла удивительные рулеты и пышные блины. И всё время шила. Такой работоспособности можно только позавидовать.

Сейчас скатерть бережно хранится у нас дома. Этой вещи уже более 72 лет. Периодически мы достаем ее, чтобы рассмотреть или показать кому-то из родственников или друзей. Она несет прикосновения, боль и радость тех, кто ей пользовался.

Блог Маши: theAzbel

Мой дедушка, Михаил Кузьмич, родился в селе под Харьковом. Там же пятнадцатилетним мальчишкой встретил войну. До лета 1943 года вместе с семьей находился в оккупации. После освобождения в 1943 году от немецко-фашистских захватчиков восточной Украины в августе был призван в ряды Красной армии. С войсками фронта освобождал Белоруссию, Литву, Латвию.

Ближе к концу войны, когда немцы спешно отступали, а наши войска еще не занимали освобожденные территории, то в эти нейтральные зоны забрасывались наши разведгруппы. Поскольку, отрыв от наших войск был значительный, то разведчикам приходилось заходить в хутора для поиска провизии.

 В один из таких выходов разведгруппа, в составе которой был дед, вошла в небольшую литовску деревню. Людей в деревне не было, дома стояли на значительном расстоянии друг от друга. Разведчики сложили оружие в пирамиду, оставили одного солдата охранять.

 Сами же разбрелись по домам в разные стороны в надежде найти что-нибудь съестное.

Дед пошел к дальнему дому, и уже подходя к нему, услышал голоса. Вошел в дом и увидел… свадьбу! Литовцы его громко приветствовали и тут же усадили за стол. Дед пытался объяснить, что он не один и что сидеть не может, но его не поняли или не захотели. При этом он заметил, что на оба выхода из комнаты встали по два мужчины.

 Он понял – его не выпустят. Было не до угощения. Судорожно стал думать что делать. В кармане галифе оказалась ложка. Дед встал, выставил ложку в кармане, имитируя пистолет и пошел на дверь. Один из литовских националистов, увидев пистолет, отошел от двери, второй упорно стоял. Дед прошел через дверь лицом к стоящему, тот ничего не предпринял.

Дед за порог и бегом к нашим.

Дед служил в армии еще 5 лет после окончания войны, а потом вернулся домой на Украину. А через несколько лет они с бабушкой поехали в Казахстан на освоение целинных земель с одним чемоданом и маленькой дочкой. Дедушка Миша с бабушкой всю жизнь прожили в Казахстане в своем доме, я там была много раз.

Дед умер в 2009 году. Ложка та, к сожалению, не сохранилась, но у дедушки была любимая статуэтка Василия Теркина с гармонью, и папа забрал ее домой. Она очень нам напоминает о нём!

Моя прабабушка по маминой линии, Полина Ивановна во время войны была в Беларуси. Оказалась она там за несколько лет до начала войны. В 1939 году её мужа, офицера красной армии, репрессировала советская власть за женитьбу на ней, дворянке.

 Разница в возрасте с прадедом у них была больше 20 лет. Его друзья отговаривали жениться, было заранее понятно, что женитьбу на дворянке власть не одобрит. Так и случилось. Мужа репрессировали, а жену с дочерью выслали из Москвы в какую-то деревню в Беларуси.

Прабабушке Полине было 35 лет, бабушке был годик.

Семья говорит, что она была женщиной с крутым характером. Во время войны, практически с ребёнком на руках (моей бабушкой, маминой мамой) воевала в партизанском отряде. Всю войну с ней были котелок и кружка, это была её основная посуда.

Уже после войны товарищи прадеда вернули её с дочерью в Москву, пристроили на работу уборщицей при школе. Там ей выделили комнату и взяли дочку на учёбу. Котелок и кружка всё это время оставались с ней. После войны прабабушка пекла в них куличи.

До моего рождения ни прабабушка, ни бабушка, не дожили. Историю про котелок и кружку рассказала мне мама. Сейчас они хранятся в нашей квартире в Москве, уже четвертое поколение каждую Пасху так же печет куличи.

Моему мужу можно выдать диплом хранителя воспоминаний. Например, в нашем доме есть деревянная колонна с шрамом от осколка гранаты. Как же с ней растаться? Я использую её как постамент для комнатного растения. За каждой вещью своя история. Больше всего я люблю историю ложки для сахара.

Гертруде, бабушка моего мужа, получила ложку для сахара в приданое в самом начале 30-х. Изящная безделица из серебра: узорчатую рукоятку венчает ветряная мельница, а на самой ложке изображена веселая сценка в корчме, где наливают из кувшина вино и смеются удачному рыбацкому улову.

Гертруде доставала ложку для сахара по воскресеньям, клала на поднос рядом с пузатой сахарницей и осторносым кофейником. Улыбалась гостям и поправляла банты своим девочкам. Потом была война.

И ложка лежала забытая в дальнем углу ящика буфета: к чему ложка для сахара, если сахара нет и нет кофе по воскресеньям?

В мае 45-ого не было не только сахара, а вообще ничего, только две пары голодных детских глаз. Гертруде собрала девочек и пошла через две улицы, где, как ей сказали, русские разбили лагерь.

Хуже голода не может быть ничего, – думала она. На той улице, действительно, было много русских солдат.

И никто не понимал, чего же хочет от них Гертруде, пока не появился офицер, посмотрел на девочек, распорядился и Гертруде вручили… мешок сахара.

Гертруде не помнила, как доволокла мешок до дома, как подняла его на третий этаж, зато ее девочки всю жизнь будут рассказывать, как следующие недели ели почти только сахар до оскомины и почти до ненависти к так любимому детьми сладкому, а сахарная ложка работала с утра до вечера, добаляя сахар во все, что можно: в воду, горстку муки, а иногда что и побольше, на что можно было выменять этот неожиданный и счастливый сахар.

Блог Юли: Berlin with sense

Какие предметы, хранящие истории о войне, есть у вас в семье? Расскажите и если есть поделитесь фотографиями

P.S. Пока я готовила этот пост мой папа, который сейчас в морском путешествии, написал сообщение: “Можно использовать письма твоего прадедушки с фронта. Если нужна именно вещь, то можно использовать прабабушкину сумочку, в которую эти письма она складывала”. Так что я жду, когда папа вернётся, чтобы взять в руки историю своей семьи.

Пост подготовлен для конкурса Битва Блогеров на Одноклассниках. Вы можете поддержать меня в конкурсе, проав за мой блог в группе Битвы Блогеров.

Источник: https://hometocome.com/2016/05/chetyre-istorii-o-voine-kotorye-mozhno-potrogat-rukami.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.